books.teleplus.ru - Библиотека онлайн


Вазкор, сын Вазкора

Ли Танит
Аннотация: Вторая часть знаменитой трилогии Танит Ли о волшебнице Уастис. Выросший среди полудиких племен, ее сын открывает тайну своего рождения и отправляется на поиски матери. Не любовь его ведет в этих поисках, а ненависть.





---------------------------------------------





Танит Ли

Вазкор, Сын Вазкора







КНИГА ПЕРВАЯ







ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КРАРЛ





Глава 1



Однажды летом, когда мне было девять лет, змея укусила меня в бедро.

Я очень мало помню из того, что было после, только отрывочное ощущение времени и безумный жар, как будто все тело в огне, и как я метался, чтобы избавиться от него. А потом все кончилось, и мне стало лучше, и я снова бегал по зеленым склонам среди белых камней. Позже я узнал, что должен был умереть от яда змеи. Тело мое стало от него серо-голубым и желтым; хорошенькое зрелище я, должно быть, представлял собой. Однако я не умер, и от укуса не осталось даже шрама.

И это был не единственный случай, когда я соприкоснулся со смертью Когда меня отлучили от груди, я отрыгивал все, что мне давали, кроме козьего молока. Судьба другого ребенка на этом бы и закончилась, ибо жители крарла великодушно оставляют своих слабых на съедение волкам. Но я был сыном вождя дагкта от его любимой жены и, несомненно, мольбы моей матери спасли меня. Вскоре я окреп, и терпение моего отца было вознаграждено.

Я выжил в борьбе, и мои дни были наполнены ею. Когда я не сражался за свою жизнь, я сражался со всеми детьми мужского пола в крарле, поскольку, хоть я и был сыном Эттука, моя мать не была женщиной этого племени, а я с первого дня жизни был во всем похож на нее. Иссиня-черные волосы, шелковистые у нее и как львиная грива у меня, и ее черные глаза, глубокие как покров ночного неба.

Мои самые ранние воспоминания – о матери. Как она сидела и расчесывала мои волосы, раскинутые по плечам. Она снова и снова погружала деревянный гребень в эти космы, исполненная чувством собственничества всех матерей. Она гордилась мной, а я был горд тем, что она гордится мной. Она была красивая, Тафра, и она любила, как я облокачивался на ее колени, пока она расчесывала меня, и даже тогда, я помню, костяшки моих пальцев были покрыты кровью. Я порезал их о чьи-то зубы, которые я расшатал за то, что они обзывали ее. С самого начала я сознавал свою необычность и то, что выделяюсь из общей массы. Я не забывал об этом ни на час. Это укрепило и закалило меня, и научило держать язык за зубами, что потом очень пригодилось. Моя мать Тафра сверкала как звезда среди краснокожих и желтокожих людей. Даже ребенку, каким я тогда был, было ясно, что они ненавидят ее за ее обаяние и положение, а меня они ненавидели как символ. Когда я сражался с ними, я сражался за нее. Она была скалой за моей спиной. Моей мечтой было превзойти их всех, чтобы утвердить ее права и заслужить ее одобрение. Это мое желание превосходства и нелюбовь распространялись и на отца.

Эттук был грубым краснокожим мужчиной. Красная свинья. Когда он входил в палатку, меня охватывало раздражение. Другим он говорил: «Вот мой сын», хвастался моим ростом, моими крепнущими мускулами, хвастался, потому что это он сделал меня, как хорошее копье. Но когда я вызывал его неудовольствие, он бил меня, однако не совсем так, как воин бьет своего сына, чтобы вложить разум или выбить дурь через задницу, в зависимости от того, что требуется; Эттук бил меня с удовольствием, потому что я был его собственностью и он мог меня бить, но не только поэтому. Позже, когда я стал старше, я понял, что каждый из этих ударов говорил: «Завтра ты станешь сильнее меня, так что сегодня я буду сильнее тебя, и если я сломаю тебе спину, это только к лучшему».

Кроме того, я совсем не был похож на него. Его свиной мозг терзало неясное подозрение, что Тафра зачала меня от кого-то из ее племени еще до того, как он сжег их крарл и взял ее в качестве военной добычи. У него были сыновья от других женщин, но Тафру он высоко ценил. Я видел, как он стоял и смотрел на какой-то из награбленных браслетов, который он собирался надеть на нее, и его член вздыбливал леггинсы на нем только от этого. Я мог бы убить его тогда, этого красного борова, хрюкающего от желания обладать белым телом моей матери. Возможно, это самая древняя, но всегда новая ненависть мужчины к мужчине. Одним словом, он и я не были друзьями.

Время Обряда для мальчиков наступило для меня, когда мне было четырнадцать. Обряд всегда приходится на месяц Серого Пса, второй из месяцев Пса, во время зимней стоянки.

Весной племена уходили в поисках плодородных земель за пределы Змеиной Дороги; во время листопада они возвращались и поднимались в горы. Долины, расположенные высоко в горах и укрытые между зазубренными вершинами, меньше страдали от резких ветров и снега. В некоторых местах долины лежали ниже линии снегов; там цвели травы и вечнозеленые растения, и стремительно летели вниз водопады, слишком быстрые, чтобы замерзнуть. Здесь паслись олени и бродили медведи, медлительные и неповоротливые, легкая добыча для охотничьих стрел.

Эттук зимовал обычно по соседству с другими крарлами, отличавшимися от дагкта. Это были краснокожие скойана и хинга и желтоволосые моуи, располагавшиеся на расстоянии не более пяти миль, все в состоянии натянутого мира. Это время было слишком холодным для ведения войн. Мужчины строили длинные тоннели из уплотненного снега, камней, козьих шкур, глины и веток, и палатки ютились под ними или в пещерах, напоминавших перегородки в подножии гор. Зимой занятий было мало. Время проходило главным образом за рассказами, выпивкой, азартными играми, едой и сексом. Иногда эту монотонность нарушали стычки между соперничающими охотничьими группами. Если один мужчина убивал другого во время перемирия, он должен был платить Кровавый Выкуп, поэтому воины убивали друг друга с оглядкой и редко. Ритуал крарла был единственным оживляющим событием.

Обряд для мальчиков был одним из таинств мужской жизни. Ни один мужчина не становился воином, не пройдя через него. С тех пор, как себя помню, я знал, что это мне предстоит, эта веха моей жизни, и я испытывал ужас, совершенно не понимая почему. Но я скорее проглотил бы язык, чем признался в этом. Даже матери я не признавался. Я не мог допустить, чтобы она видела мою слабость.

В листопад я овладел одной девушкой. Она была примерно на год старше меня и заигрывала со мной, а потом страстно раскаялась в этом, когда я принял ее кокетничанье всерьез. Она преследовала меня, чтобы опозорить, так как больше всего ненавидели Тафру женщины и передали эту ненависть своим дочерям. Девушка, несомненно, думала, что я еще не созрел, но она ошибалась. Она кричала от боли и гнева и кусала мои плечи, пытаясь сбросить меня, но шайрин – ее женская вуаль-маска – притуплял зубы, а мне все это доставляло слишком много удовольствия, чтобы отпустить ее.

Когда я кончил и обнаружил, что у нее идет кровь, мне на мгновение стало жаль ее, но она сказала: «Ты, подонок вне племени, ты тоже будешь истекать кровью и вопить, когда в тебя войдут иглы. Я надеюсь, они, может быть, убьют тебя».

Вообще женщины боялись и почитали мужчин крарла, но по отношению ко мне она испытывала некоторую храбрость, потому что я был сыном Тафры. Я держал ее за волосы, пока она не захныкала.

– Я знаю об иглах. Так наносятся знаки воина. Не думай, что я буду скулить под ними, как девица с ключом в ее замке.

– Ты, – прошипела она, – будешь извиваться. Ты распухнешь и умрешь от этого. Я попрошу Сил-На наслать на тебя проклятье.

– Давай проси. Ее проклятья воняют, как она сама. А что до тебя, так ты должна поблагодарить меня. Я оказал твоему будущему мужу услугу, ты оказалась труднопроходимой сукой.

Тут она попыталась выколоть мне глаза, и я ударил ее, заставив передумать. Ее звали Чула, мою первую жену, как потом вышло; так что изнасилование было в каком-то отношении пророческим.

Все же ее слова привели меня в угнетенное состояние. Татуировка, которая была частью Обряда, тревожила меня давно – Чула лишь высказала эту тревогу.

У меня было странное тело, и это я уже знал благодаря укусу змеи и другим вещам. Я темнел на солнце и бледнел зимой, как и все люди, но на коже никогда не было пятен, и ничто не оставляло на ней шрамов. Как бы желая уравновесить эти свойства, мой организм не переносил ничего незнакомого, что попадало внутрь, даже пищи. Сочное жареное мясо вызывало у меня рвоту, если я съедал больше одного-двух крошечных кусочков; их пиво было для меня отравой. Я наконец начал задавать себе вопрос, как на меня подействуют яркие чернила жрецов и иглы, введенные в руки и грудь. В результате мне пришло в голову, что я, вероятно, умру, как сказала эта девушка, и это вызвало неистовую злость. Было невыносимо думать, что я погибну из-за чего-то презренного и оставлю мать одну в палатке Эттука. И я ничего не мог сказать, так как выковал из себя железного человека. Накануне дня Обряда я пошел охотиться один, поднимаясь и спускаясь по заснеженным краям долины под покровами скрежещущего ветра. Несмотря на мои четырнадцать лет никто лучше меня не владел стрелой и копьем.

У заводи паслись две коричневые самки оленя. Я убил их одну за другой почти за секунду. Когда я подошел выпустить из них кровь, чтобы облегчить их вес, что-то оборвалось у меня внутри как камень, сорвавшийся с горы. Впервые, убив, я понял, что отнял чью-то жизнь, нечто, что принадлежало кому-то. Олени, которых приходилось волочить по снегу, были тяжелыми, как свинец, и дряблыми, как мешки, из которых вылили вино. Я пожалел, что сделал это; у нас было достаточно мяса. Однако я чего-то добивался и вскоре, возвращаясь назад с добычей, я увидел зайца и убил его тоже и принес к палаткам.

Мужчины смотрели на то, что я принес, с возмущением, а некоторые из молодых женщин не удержались от восклицаний. Кое-кому на женской половине я начинал немножко нравиться. После Чулы были другие, более благосклонные, но тоже готовые вопить и жаловаться потом. Однако, как я заметил, они приходили снова.

Эттука не было. Он пил с другими вождями дагкта на южной стороне лагеря. Он не заходил к моей матери, пока не возвращался к вечерней еде или не напивался до буйства, или и то и другое вместе. Тафра сидела в своей темно-синей палатке и ткала на станке, вымененном у моуи. Они говорили, что получили его от людей из города, что к западу от гор, где отшумели и закончились войны, оставив после себя только руины.

Война шла между древними городами с незапамятных времен, но это была величественная война, с правилами, как в танце. Потом появился кто-то, кто все изменил. Племена знали об этом из отрывочных рассказов беженцев, которые переходили через горы, чтобы избежать сражений. Одна сказка, сразу подвергнутая сомнению, была о богине, выросшей на земле. Населению племен больше приходилась по вкусу история о могущественном и честолюбивом муже, который втянул города в битву за свои собственные цели, был убит и предоставил войне полыхать самой по себе, неуправляемой и никем не возглавляемой. В первые пять или шесть лет после моего рождения города нападали друг на друга, как умирающие драконы, и были разодраны в клочья. После этого оставшиеся в живых бродяжничали кучками, пираты в своих родных местах, ожесточенные, безумные и безрассудно гордые. Таких банд было больше тысячи, и у каждой своя вера и какой-нибудь сумасшедший командир или принц. Иногда проходил слух об их налете на селения за горами и о том, что они увели в рабство мужчин из племен. Городские господа всегда считали себя выдающимися; никто из людей не был им ровней. Моуи, однако, вели с ними торговлю у сожженных руин, которые жители крарлов называли Эшкир. Городские воины странно выглядели. По слухам, их лица всегда скрывали маски, как у наших женщин, только их маски были из бронзы, железа или даже серебра и золота, хотя одеты они были в шкуры животных и лохмотья. Из потертых поводьев их коней сыпались драгоценные камни, а у лошадей от голода торчали ребра. Рассказывали также байку, будто эти городские мужчины не едят и обладают волшебными силами. Их никогда не видели зимой, потому что проходы были засыпаны глубоким снегом, и в любое время они редко углублялись на восток.

На станке из Эшкира моя мать ткала алое полотно с каймой из затейливого переплетения черного, темно-бордового и желтого цветов. Это будет для него. Мой гнев вспыхнул с новой силой от вида матери, работающей на Эттука в мои последние часы в этом мире. Я чувствовал, что она должна принадлежать исключительно мне, потому что я был уверен, что завтрашний день означал мой конец, и старался до отказа заполнить делами сегодняшний. Ее волосы, когда она работала, были распущены. Они были цвета чернослива, а кожа ее была по-зимнему белой, как теплый снег. Когда я стану воином, по закону племени она должна будет закрывать лицо передо мной, как перед всеми другими мужчинами за исключением мужа. Но пока это еще не было нужно. По обычаям племени она была старой для невесты, она родила меня в двадцать девять лет; но в полусвете палатки она выглядела совсем молоденькой девушкой. Глаза ее были полузакрыты под действием ритмичного шума станка, и только браслеты на руках слабо позванивали, когда она передвигала челнок.

Я долго стоял и наблюдал за ней и не думал, что она меня видит, но вдруг она сказала:

– Я слышала, он охотился, Тувек, мой сын, и принес добычу, которой этой палатке хватит на много дней.

Я ничего не ответил, поэтому она повернулась и стала смотреть на меня своим особым способом, опустив голову и глядя снизу вверх, полусмеясь. Даже когда она стояла и была выше меня, эта ее манера смотреть создавала ощущение, что я возвышаюсь над ней. И когда ее глаза останавливались на мне, они зажигались особым светом, что не было игрой. Когда это случалось, в ее обнаженной до дна душе было видно, что вся ее радость во мне.

– Подойди, – говорила она, протягивая руку, – подойди сюда и дай мне посмотреть на это дитя от плоти моей, подобное богу. Может ли это быть, что я выносила тебя?

И когда я подходил к ней, она опускала руки, легкие, как лепестки, мне на плечи и смеялась надо мной и над своим восхищением мной, пока я не начинал смеяться схоже.

Ни один другой мальчик крарла не потерпел бы такого от своей матери, и поэтому они изобрели для меня несколько дополнительных прозвищ. Начиная с семилетнего возраста мальчик принадлежит отцу. Он во всем ему подражает, ест с мужчинами и спит в палатке для мальчиков, и с пренебрежением относится к женщинам с их стряпней и шитьем. Если женщина прикасается к нему, он стряхивает ее руку, хмурясь, как будто это птичий помет упал на него с неба, если только ему не терпится отправиться в путь между ее бедрами. Но другие женщины были не такие, как Тафра, их костлявые лапы были подобны тискам, не то что легкие руки Тафры, их лица без шайрина, конечно, не были похожи на ее прекрасное лицо, и их затхлый женский запах был зловонным, как кошачий. От Тафры всегда пахло ароматной свежестью, усиливаемой разными благоуханиями. Даже после того, как боров бывал с нею, она оставалась чистой, как ключевая вода.

– Ах, мой сын, – произнесла она сейчас, – мой прекрасный сын. Завтра тебя сделают воином.

Перед ней я не позволил себе даже проглотить комок в горле. Я с легкостью ответил: «Да», как будто не придавал этому никакого значения.

– Нет никого, подобного тебе, – сказала она. Она запустила пальцы в мои волосы, которые давно уже не напоминали спутанные мальчишеские космы. Она никогда не могла оставить мои волосы в покое, и, как я уже обнаружил к тому времени, другие женщины тоже, как будто цвет или само качество волос притягивали их пальцы, как магнит. Комок в моем горле разрастался; я взглянул на ткань на станке, чтобы вернуть свою злость и так облегчить свою боль. Она заметила мой взгляд. – Я готовлю твое воинское одеяние.

Это меня сломило.

– Мама, – сказал я, – может быть, оно мне не понадобится, – и тут же прикусил язык, я был очень собой недоволен.

– Тувек, – сказала она тихо, – теперь я понимаю. Что, по-твоему, с тобой сделают?

– Ни одна женщина не знает Обряда, – сказал я.

– Верно. Но женщина знает, что мужчины остаются в живых после этого.

Не должна ли я думать, что ты слабее их? Ты, лучший из всех?

– Я не боюсь ничего этого, – сказал я заносчиво, потому что она слишком много хотела от меня в этот момент, – но я думаю, что могу умереть. Вот и все.

Потом я увидел, что ей тоже нелегко, что она говорит так, потому что боится. Ее руки сжали меня.

– Котта, – сказала она, – ты слышишь?

Я резко обернулся, опять рассердившись. Я думал, мы были одни в палатке. Теперь я увидел тень позади станка, слепую женщину-целительницу.

Большие руки ее лежали на коленях. Странное дело было с Коттой: хотя глаза ее не были зрячими, казалось, она видит все. Мальчишки узнавали это очень рано, когда пытались украсть что-нибудь из ее вещей. Она была высокая, почти как мужчина, кожа да кости, ее слепые зрачки светились сквозь шайрин, как сланец. Она часто оказывалась там, где ее не думаешь встретить. Она помогала женщинам в родах, лечила болезни и раны и часто бывала с моей матерью. Среди женщин крарла ходили разговоры, что Тафра умерла бы вместе со своим отпрыском, если бы Котта не помогала при родах. Я появился наутро после победы дагкта Эттука в какой-то битве с одним из крарлов скойана, но Тафре при моем рождении пришлось труднее, чем любому воину в битве. Она не зачала больше ни одного ребенка, и кое-кто говорил, что это тоже дело рук Котты, так как вторые роды оказались бы роковыми для чужачки-суки, жены Эттука.

Эмалевые серьги Котты зазвенели, когда она пошевелилась и уставилась прямо на меня, как будто она видела каждую черту на моем лице.

– Ты сомневаешься насчет татуировки, – сказала она.

– Ни в чем я не сомневаюсь, – сказал я, взбешенный и холодный, каким можно быть только в четырнадцать лет.

– Ты хорошо делаешь, что сомневаешься, – сказала она, заставив меня почувствовать себя идиотом. – Как ты говоришь, но может плохо подействовать на тебя. Тем не менее я осмеливаюсь утверждать, что ты оправишься, как и после укуса змеи. Но мне интересно, не потратят ли они впустую свои чернила.

Я не понял. Я уже собирался бросить ей какие-то резкие слова и покинуть палатку, когда Котта, без какой-либо очевидной причины и связи, добавила:

– Этот станок из города Эшкир. Однажды среди палаток была женщина из Эшкира.

Я бы не придал этому никакого значения, но только Тафра как-то странно застыла неподвижным серым изваянием.

– Почему ты говоришь о ней? – вскоре спросила она. – Она была рабыней, которую украли воины, и она убежала. Что еще тут может быть?

– Верно, – сказала Котта, – но она видела, как он появился, – и она кивнула в мою сторону. – Она стояла на коленях позади тебя и держала тебя, а ты разодрала ей руки от боли. Она была молодая и сильная, но ей тоже предстояло выплеснуть в мир своего ребенка. Интересно, что с ней стало в этих дебрях.

Все это казалось мне невразумительным. Меня удерживало только натянутое, как кожа вокруг раны, лицо матери.

Потом Котта сказала мне:

– Ты не умрешь завтра, молодой самец. Не бойся. Если ты заболеешь, Котта позаботится о тебе.

Она как будто заколдовала меня. Все дневные тревоги исчезли, как исчезает мрак, когда солнце поднимается в небе.

Я вышел освежевать моих оленей, а потом, когда крыша из облаков над горами заиграла красной, пурпурной, желтой и черной красками, как на воинском одеянии, которое моя мать ткала для меня, я выбрал место у огня и в последний раз поел как мальчик.



Глава 2



В ту ночь приходится спать на новом месте вместе с другими мальчиками, которым наутро предстоит посвящение в мужчины.

На рассвете приходит жрец крарла, чтобы разбудить всех. Лицо его покрыто свежей черной краской. Он одет в жреческий наряд, украшенный кисточками из хвостов животных и побрякивающий от медных кружочков и зубов зверей: диких кошек, волков, медведей, а также людских. Я не спал и слышал, как он подошел, прежде чем он схватил меня за руку. Если бы он тихо подкрался, я все равно узнал бы его по его вони.

Сил был провидцем в крарле Эттука. До него им был его отец, который втерся в крарл из леса, имея только свои фокусы в качестве рекомендаций. Богом Сила был одноглазый змей, Вероломный Искуситель, в честь которого с незапамятных времен назывались изгибы и повороты Змеиной дороги. Как-то Сил взял жену, и она принесла ему дочь. Вскоре женщина умерла, что совсем меня не удивило. Дочь тем временем выросла в настоящую суку. Она была помощницей отца в его представлениях с заклинаниями, кроме чего, с ней переспала добрая половина мужского населения крарла, но статус ее был высок. Сил-На (иначе чем дочерью Сила ее не называли, и это было знаком ее величия) всегда метила занять место Тафры в качестве жены Эттука. У нее был один сын, на год моложе меня, Фид, и она хотела бы приписать его Эттуку, но не осмеливалась. Рыжий Фид косил на один глаз, а единственным косоглазым воином в крарле был Джорк; глаза Эттука были нормальными. Эго обстоятельство ее, должно быть, бесило.

Когда Сил поднял нас, мы вышли на открытую площадку за палаткой. Здесь мы разделись и растерлись снегом. Это место было далеко от других палаток под тоннелями, и в долине не слышно было ни звука, кроме тех, что издавали мы, дрожа от холода. В час посвящения женщины должны прятаться, и даже смельчаки сидят тихо.

Жрец подошел и осмотрел нас. Он тыкал пальцами и осматривал мальчиков. Я все еще был зол; моя злость всю ночь составляла мне компанию. Я подумал: «Если он прикоснется ко мне своими когтями, я пробью ему глаза на затылок». Но он, должно быть, почувствовал, как я закипаю, и оставил мое тело в покое. Вскоре он, не дав нам одеться, погнал нас по долине мимо заводи, покрытой коркой льда, которую женщины обычно разбивали, приходя за водой, но не сегодня: ни одной женщине не разрешалось ходить этой дорогой в утро Обряда и через горную гряду. Мы проделали этот путь бегом, чтобы не умереть от холода. На той стороне сосны и кедры темнели, как глубокие черные прорези в слабом желтом сиянии поднимающегося солнца. Наш путь лежал через деревья, через черные тени к силуэту палатки из множества шкур, возвышавшейся подобно храму смерти, в который мы должны бежать. Внутри в палатке была непроглядная тьма. Задыхаясь после бега мы упали там, куда нас толкнули невидимые руки. На полу были грубые ковры, а воздух казался душным и горячим после нашего короткого, но леденящего похода. Там уже были мальчики, пригнанные раньше нас, а позади нас были другие, и все тяжело дышали, как собаки после охоты. Темнота бурлила от тел, дыхания и ужаса. Не я один испытывал недобрые предчувствия, но ничья яростно могла сравниться с моей.

В это помещение было набито, наверное, около шестидесяти юношей из разных крарлов дагкта. И по всем зимним долинам племена будут проводить обряды этого Дня Посвящения, и у каждого племени свой, слегка отличающийся от других обряд.

Вскоре распространился аромат дыма, как сладкая горечь полыни.

После одного или двух вдохов половина начала задыхаться, но проникнув в легкие, дым успокоил их, и все стихло. Это был магический фимиам жрецов. Казалось, что голова постепенно отделялась от тела и плыла в воздухе. Моя голова была где-то под крышей, однако каким то образом я ощущал и свой живот внизу, твердый, как косточка персика.

Потом застучали барабаны, то ли из углов обширной палатки, то ли в моем теле, мне было не разобрать. В темноте раздавалось какое-то бормотание и ощущалось беспокойство, и что-то пискнуло подобно животному, но мне было все равно.

Я долго лежал в дыму, безразличный и в то же время зная, что должен сосредоточиться и не давать угаснуть своему гневу, единственному, за что я мог держаться.

Внезапно какие-то руки схватили меня и швырнули через ковры на тела других мальчиков, лежавших в оцепенении. Наверное, они таким образом втаскивали юношей уже некоторое время, может быть, они даже наступали на меня, как я сейчас наступал в опьянении на других. Я не замечал ничего, и никто не замечал меня.

Перегородка из шкур вела в пещеру, и воздух сразу стал промозглым и заиндевело-холодным.

Здесь было светло. Свет пробивался в мое сознание постепенно, небольшими порциями. Они бросили меня на спину на твердое ложе, и в меня сразу, как зубами, впился холод. По стенам стекала вода, кто-то проскрежетал зубами, кто-то вскрикнул, а звук барабанов обволакивал и расплывался, как и все перед глазами.

У меня в голове все так перепуталось, что я вообразил, что прихожу в сознание; я задрожал от холода и начал слабо сопротивляться, потому что обнаружил, что меня связали. Я отчаянно хотел сейчас испугаться, ибо чувствовал, что это моя единственная защита, а я ее каким-то образом лишился, но земные образы и подробности – запах, цвет, звук – мешали.

Наконец склонилась смерть, чернолицая, с глазами обесцвеченного железа, и я узнал Сила. Это было время и место татуировки. Они нанесут на меня шрамы мужской зрелости, и я умру.

Мне кажется, я его укусил. Он ударил меня по лицу. Я почувствовал и не почувствовал удар. Потом бронзовый коготь царапнул меня, острый жгучий зуд. Он пробежал по груди, ребрам и рукам по следам шерстяного тампона-лизуна, сладострастно наносившего рисунок. Бронзовая игла и игла из кости, и скрип шерстяной нити, протянутой сквозь кожу. Сначала все это показалось пустяком, но тут же стало невыносимым, эти безостановочные укусы-поцелуи, сопровождаемые царапающей серебряной болью. Я забыл, что укусил Сила, и вспомнил только после. Я забыл, кто он. Я уставился в черное лицо, в глаза, мерцавшие в слабом свете, и извивался и корчился при каждом искусном ударе. Но ощущения из невыносимых незаметно перешли в приятные. Я закрыл глаза и какая-то девушка нежно поглаживала меня ногтями, старясь разбудить, и она нежно будила меня во всех смыслах, но когда я потянулся к ней, она вспорхнула и в следующую секунду уже убегала, смеясь, по тоннелю в горах.

Я побежал за ней, но не поймал. Вместо этого я оказался в каком-то месте, где стены плотно прижимались друг к другу, и я различил теплый свет, лившийся сверху из овальной пещеры. Мне захотелось добраться до пещеры, но проход был очень узким. И внезапно в моей голове вспыхнул женский голос, чистый как алмаз. Я не знал, что она сказала, но то был отказ, команда. Это вызвало мучительную боль, которая скрутила меня и съежила, как обгоревший лист. Тогда я громко вскрикнул, потому что смерти в такой форме я никак не ожидал.

Я проболел всего один день или чуть больше, но меня преследовали какие-то странные сны. В моей лихорадке мне виделись древние города, мужчины и женщины в масках, и одно, самое странное из всех видение: женщина-рысь, белая как соль, и на спине ее черный волк. Мне также виделось, что племя забрасывает меня камнями, потому что я превратил воду источника в кровь, чтобы запугать их.

Наконец, я открыл глаза. Во рту было ощущение костяной пыли, а тело было каменным. Я огляделся. Я находился в хижине из тростника и глины рядом с палаткой мальчиков, куда помещали больных. Было темно, но сейчас ко мне приблизился свет. За светом я различил тощую тень и узнал ее по запаху. Это был Сил.

По дрожанию лампы я понял, что он в жутком настроении. Иногда у него на губах выступала пена, и он кричал, как женщина-роженица, что вызывало тревогу у воинов, которые боялись его колдовства. Увидев, что я в сознании, он начал ворчать надо мной свои проклятья, называть меня червячным дерьмом и другими нежными именами. Время от времени брызги его слюны попадали мне на лицо. Я вспомнил, что укусил его.

– Приветствую тебя, Сил, – сказал я. – Что это отравило меня, твои грязные иглы или твои грязные лапы?

Он пронзительно закричал, и на мою грудь упала капля горячего масла из глиняной лампы. Я, наверное, был еще не совсем здоров, иначе я не стал бы говорить с ним так прямо, потому что он был враг, а у меня и так их было достаточно. Но в то время и этим позабавился.

Тут я услышал голос Котты из дальнего угла хижины.

– Он говорит чепуху, пророк, это всего лишь лихорадка. Не обращай внимания. Такие бредни ниже твоего достоинства.

Сил рывком обернулся, и свет лампы упал на нее. Она занималась каким-то врачеванием, сосредоточенно, как будто могла видеть, что делает. – Нет у него никакой лихорадки, женщина – проскрипел Сил. – Это в нем чужая кровь. Он не склоняется перед обычаями красных крарлов. Завтра на заре он придет в раскрашенную палатку, и я буду судить его, и Одноглазый. – И его шишковатая рука поползла по рисунку змея на его груди.

– Как решишь, пророк, – вежливо ответила Котта, – но он сын вождя.

Сил швырнул лампу и вылетел, как злой ветер.

– Умен мальчик, – сказала Котта, – так бесить Сила.

– Не учи меня, Котта, – сказал я. – Скажи мне, как долго я здесь.

– День Обряда, следующую ночь, только что прошедший день.

Это меня немного испугало. Я сказал:

– Мне лучше?

– Лучше или хуже. Ты и другие будут судить об этом.

– Женщины всегда говорят загадками, – сказал я. Я сел, и в голове у меня немного зазвенело, но быстро прояснилось. Я чувствовал себя почти нормально и был голоден. – Дай мне поесть, – попросил я.

– Я сначала дам тебе зеркало, – сказала она, – а потом посмотрим, будешь ли ты все еще голоден.

Это вызвало во мне раздражение, зеркала – женские игрушки. Я не осуждал Тафру за то, что ей хотелось смотреться в зеркало, там было на что посмотреть, но свое лицо я едва знал. Все-таки Котта принесла мне бронзовое зеркало и держала так, чтобы я мог видеть отражение. Она показывала мне не лицо, а грудь и руки, где иглы нанесли знаки племени и крарла.

Я подумал, что лампа плохо светит, потом – что виновато зеркало или мои глаза. Наконец, до меня дошло, что ничьей вины тут нет.

– Значит, так? – спросил я ее.

– Да, – сказала Котта.

Я потрогал свое мускулистое тело, проверяя на ощупь, и уставился на себя. Я мог и без зеркала видеть.

На мне не было ни одного следа татуировки, ни одного шрама от игл, и никаких красок, как будто никогда и не было.

– Может, он обманул меня? – сказал я. – Только притворялся, что работает надо мной, как другие жрецы, и дым одурманил меня?

– О нет, работа была сделана. Многие видели ее: копье – символ крарла и вол – знак племени, и знак Эттука из трех колец. Но сейчас это все зажило и исчезло с твоего твердого мраморного тела, на котором никогда не бывает ни единого пятнышка, о сын Тафры.

Ее предсказание сбылось. Я забыл про голод.

– Без татуировки я на воин, – сказал я.

– Именно так, – сказала Котта, – не воин.



Глава 3



Когда-то ритуал Обряда для мальчиков был, возможно, исполнен глубокого значения. Некоторые из жрецов до сих пор бормотали что-то о богах, которые приходили в эти дни, и говорили, что черные люди с болот поклоняются золотой книге, которая с ними говорит. Но в крарле Эттука, как и у всех краснокожих племен – дагкта, скойана, хинга, итра, дрогоуи – от прежней значительности осталась только поверхностная шелуха, пропала сама суть, не было никакой тайны, ничего, что могло бы возвысить душу или опьяняюще подействовать на голову. И, как это обычно происходит, чем бессмысленнее становился ритуал, тем больше старались поддержать его внешнюю значительность. У моуи есть поговорка: вождь облачается в золото и пурпур, только бог не боится наготы.

Поэтому они носились с Обрядом, а на самом деле это было ничто, и как бы в доказательство его бессмысленности на мне не осталось никаких следов татуировки и раскраски. Теперь они обернутся против меня в растерянности и оскорбленной до смешного варварской гордости. Но кое-что было для меня важным. Их обычаи никогда не значили для меня много, произведение в воины было лишь формой, я не чувствовал ни гордости, ни славы в этом. Я никогда не был членом их рода. Я признавал в себе только кровь Тафры; ее далекий крарл, теперь исчезнувший, я считал родным. Но чтобы дагкта считали меня чем-то меньшим, чем отбросы стаи, меньшим, чем юноши, с которыми я сражался и побеждал, которых пренебрежительно не признавал себе равными, подлецы, оскорблявшие имя моей матери, считаться хуже их – этого я не мог потерпеть. Я вспомнил, наконец, что я сын вождя – Тувек Нар Эттук.

Когда взошло солнце, я был готов, как не был готов в день Обряда. В то утро с иглами я был обеспокоен мыслями о своей смерти, а вот я жив, цел и невредим.

Раскрашенная палатка Эттука сияла выше тоннелей в сводчатой пещере. Отсюда вниз по восточному склону гор путь лежал к зимним стойлам коз и лошадей. Там всегда было несколько мужчин для охраны скота от соседних крарлов, так как любой крарл был готов украсть у другого, когда запасы истощались. Сегодня я разглядел только двоих сторожей, хотя лошади паслись в поле, жуя кору сосен.

Вскоре я обнаружил, куда ушли остальные мужчины.

Склон под раскрашенной палаткой кишел воинами, опиравшимися на свои копья, они ухмылялись и смеялись. Я мог видеть их лица как только вышел из-под тоннелей. Они вспугнули женщин и прогнали их с собрания, но я на протяжении всего пути чувствовал устремленные на меня взгляды. Если я не добьюсь признания сегодня, моя жизнь будет нелегкой. Не только лисы будут стремиться вцепиться зубами мне в горло, но и лисицы вцепятся мне в спину. Я не собирался стать посмешищем для женской половины.

Огонь расцветил вход в пещеру драгоценными красными камнями. У огня сидел Эттук и почесывал свою заплетенную бороду. У него было такое выражение, какое я видел и раньше, как будто он не уверен – разгневан или обрадован он моей бедой. Сбоку от него был Сил, а позади, на корточках, разогревая им пиво, сидела Силова сука-дочь. Это, несомненно, еще больше раззадорило меня. Руки ее горели от жара костра, но ей не терпелось согреться в пламени моего позора. Она была моложе Тафры, но тощая и жилистая, за исключением грудей. Они были тяжелые, бесформенные, и болтались, ничуть не соблазняя меня. Ее выцветшие волосы были цвета гнилого абрикоса.

Я поднял руку в приветствии Эттуку.

– Привет, мой вождь. Твой сын приветствует тебя.

Он посмотрел на меня сверху вниз, довольный, что палатка находится на возвышении. Он уже не мог смотреть на меня сверху вниз, когда мы стояли рядом.

– Привет, Тувек. Я слышал, ты опять в осином гнезде.

– Осы очень легко расстраиваются, мой вождь, – сказал я как можно слаще, ощущая уксус внутри.

Сил что-то прокричал мне. Он часто бывал невразумительным в припадках гнева, хотя намерения его были достаточно прозрачны.

– Сил говорит, ты провинился кое в чем, – сказал Эттук. – Он предполагает, что ты осквернил Обряд, священное таинство, о котором нельзя говорить.

Обряду всегда приписывали это дополнительное название, подразумевая какую-то тайну, которая когда-то была в нем. Я понял, что Сил не сказал Эттуку, в чем конкретно было дело. Он задумал устроить для них потрясающее зрелище, где я буду центральной фигурой.

– Мой вождь, – сказал я медленно и отчетливо, – возможно, пророк забывает, что я твой сын и что твоя честь задета, когда задевается моя. Эттук проглотил это. Он пристально смотрел на меня сузившимися глазами, выжидая. Я сказал:

– Пророк пусть скажет, что я совершил, я отвечу, а тебе, мой вождь, судить.

– Очень хорошо, – сказал Эттук. Он посмотрел на Сила. – Говори же.

Сил выпрямился и весь задрожал. Он мокротно откашлялся в костер и возопил:

– Я сам метил его, как метят воина. Он не хотел, ругался и сопротивлялся. Когда другие мальчики поднялись мужчинами, он лежал без чувств и стонал. Травница лечила его от лихорадки. Потом я пришел и увидел, что Одноглазый Змей покарал его за его трусость и слабость.

Я был одет по-зимнему, как и все остальные, в зашнурованную рубашку и плащ. Они еще ничего не видели. Сил подался вперед, тыча в меня через огонь.

– Снимай одежду. Раздевайся, раздевайся и покажи свой жалкий позор.

Воины застыли в ожидании. Эттук ухмылялся и сразу нахмурился. Глаза Сил-На горели через прорези в ее шайрине. Я не пошевелился, и Сил в бешенстве завертелся на валу, подпрыгивая и покрываясь пеной.

Так как я и раньше приводил его в ярость, дальнейшее затягивание не сулило ничего нового.

– Осторожно, дедушка, – сказал я учтиво. – Ваши кости, должно быть, хрупкие, надо беречь себя.

– О каком позоре идет речь? – проревел Эттук с побледневшим от нетерпения лицом. – Отвечай, Тувек.

– Очень хорошо. Я отвечу. Этот старый безумец так плохо выполнил свою работу с иглами, что мое тело зажило без каких-либо следов. Я развязал шнурки на рубашке и показал им. Они заурчали и спрыгнули вниз, чтобы получше рассмотреть. Остались только Эттук, Сил и плод Силовых чресел.

Они были озадачены, эти воины. Они рыскали вокруг меня, шевеля своими рыжими бровями, а затем вернулись к пещере, сбившись в кучу. Один сказал:

– Он не воин.

Только это и было нужно. Все подхватили это многоголосым воем.

И тут, хоть я и был готов к этому, ярость захлестнула меня. Голос у меня поломался рано, уже с двенадцати лет я говорил, как мужчина. Я наполнил легкие воздухом и загремел, перекрывая все их голоса.

– Значит, я не воин? Пусть каждый воин, который считает меня все еще мальчиком, подойдет и сразится со мной. Это честно, я думаю.

Они стихли. И оглянулись, раздумывая, осмеять или убить меня, что было трудной работой для их блошиного мозга.

Высоко на валу засмеялся Эттук.

– Мой сын храбр, – сказал он. – Ему всего четырнадцать лет, а он покушается на взрослых мужчин.

– Ты требуешь, чтобы я убил их? – спросил я его. – Бой на смерть? Я готов. У меня был только мой детский нож, но он был по руке, и я наточил его перед приходом.

Эттук оглядел воинов, все еще смеясь. Сил захрустел суставами пальцев, а его сука-дочь перекипятила пиво.

– Да, – резко сказал Эттук, – эта история с узорами. Может, здесь какое-то недоразумение; чернила смылись из-за пота во время лихорадки. Пусть испытает себя. Пусть борется. Если он победит воина, он будет считаться воином. Я вождь, и это мое слово. Ты, Дистик. Дай ему один из своих ножей. Не поддавайся ему только потому, что в нем моя кровь.

Дистик ухмыльнулся.

– Не буду, мой вождь.

Он был самым крупным из них, поджарым, весь в узлах из мускулов, гибкий, как молодой пес. Теперь я наверняка знал, что Эттуку хотелось увидеть меня вмятым лицом в снег. Мне пришло в голову, что в случае моего поражения он сможет отказаться от меня, как от слабака, и выбрать себе в наследники одного из своих бастардов; у него было двое старше меня, уже прошедших испытание. Они были такие же тупые, как и он, и не доставляли мне хлопот, чтобы помнить о них или остерегаться. Конечно, если он отвергнет меня, он отвергнет и Тафру вместе со мной, но у нее в этом решении не будет голоса. Для него это не будет иметь значения, он все равно сможет приходить к ней и вставлять в нее свой член, когда пожелает, таким образом она не будет обойдена его вниманием, но без чести и защищенности, которые давал титул жены.

Дистик метнул мне свой нож. Он был тупой, но я не спорил. Я не боялся; я никогда в жизни не боялся боя. Где то во мне постоянно таилось ожесточенное рычание, и я только рад был случаю выпустить его на волю и кусать. И я еще ни разу не был побежден. Даже когда Дистик бросился вниз по склону, страшно вопя, я не сомневался в себе. Если я и был меньше его, я не был тщедушным, и у меня была голова на плечах.

Я был уверен, что сначала он думал, что это будет для него развлечением. Он думал, что сможет швырять меня и играть мной, нанести мне одну-две раны, чтобы заставить пожалеть о моей заносчивости. В конце концов, он был мужчина, а я мальчик, поэтому он приближался ко мне совсем не так, как если бы я был ему ровней.

Пока он подбегал, я ждал, а потом отступил в сторону и подбил его правую ногу. Мне показалось, я был недостаточно быстр, но это оказалось слишком быстрым для Дистика, он с криком рухнул на левое колено.

Я дал ему подняться и повернуться ко мне. Рожа у него была красная, как и его косы. Он поиграл ножом, стараясь достать мой левый бок, потому что я держал длинный нож с правой стороны, но я хорошо владею обеими руками, и когда он качнулся ко мне, я поднял левый кулак с детским ножом, зажатым в нем. Он не ожидал этого, а также остроты лезвия. Я разрезал ему ладонь до хряща, и его собственное оружие покатилось вниз по склону. Дистик замешкался на мгновение, малиновая кровь капала четками на белый снег. Потом он ринулся на меня, как волк.

Его вес сделал свое дело: мы оба опрокинулись, перевернулись и покатились вниз, вслед за его ножом. Я ударился спиной о твердый камень подо льдом, а Дистик со всей силы ударил меня кулаком в пах. Я был, пожалуй, слишком самонадеян и не ожидал этого от него, так же как и он не ждал от меня многого. На секунду у меня от боли перехватило дыхание и потемнело в глазах, но у меня хватило самообладания не останавливаться, и мы продолжали катиться вниз. В движении он не мог одолеть меня или попытаться снова завладеть своим ножом.

Боль в спине и паху перешла в барабанную дробь, меня чуть не вырвало, а из глаз сыпались искры. Он схватил меня за волосы, длинные, как у него самого; думаю, он готовился сломать мне шею, как только наше движение достаточно замедлится; его уже не заботило, кто и что я был. Второй рукой он крепко прижимал обе мои руки к бокам. Я потерял оба ножа, наверное, когда он ударил меня. Я вспомнил, как он тяжело грохнулся на левое колено, и зажал это колено между своими с такой силой, что затрещали кости. Дистик взвыл, и его хватка на моих волосах ослабла. Я поднырнул под его руку и впился ему в горло зубами, прокусив его. Я почувствовал вкус его крови во рту. К этому времени я обезумел от сражения, и соленый вкус его крови доставил мне радость.

Он пытался стряхнуть меня и ослабил хватку, стараясь оторвать от себя мою голову. В этот момент мы вкатились в мягкий сугроб. Я отпустил его горло и ударил его в челюсть что было сил, почувствовав, как щелкнули под кулаком зубы. Он взревел, лежа на боку в сугробе, а я отпрыгнул и всем своим весом приземлился на его ребра. Дух вышел из него кровавым облаком, он скрючился, задыхаясь и обессилев. Я встал, дрожа от ненависти, жажды и победы, и посмотрел в сторону пещеры.

Мне суждено было испытать час сюрпризов. Я никак не ожидал того, что увидел.

Ко мне направлялись трое с каменными грубыми лицами, с ножами наготове: так они шли бы прикончить медведя в капкане.

Мне подумалось, что это слишком очевидно. Эттук не может позволить им напасть втроем на одного мальчика; это слишком явно покажет, как сильно он хочет, чтобы я сломался. Но Эттук не пошевелился, и герои приближались.

Я быстро оглянулся, ища глазами нож Дистика или свой, но ничего не увидел на снегу. Я должен был бы забеспокоиться, но я рвался в бой; последняя схватка обострила мой аппетит к сражению.

Дистик все еще лежал ничком, тяжело хватая ртом воздух. Я рывком перевернул его на спину, и он метнулся, попытавшись оттолкнуть меня. У него на шее висел большой зуб из слоновой кости, длиной с мою ладонь, совершенно целый, за исключением отверстия для ремня, на котором он висел. Он нашел его в какой-то дальней пещере много лет назад и носил на счастье. Ввиду того, что удача покинула его, вполне уместно было сорвать с него этот зуб, и, похоже, он согласился, потому как не оказал сопротивления. В моей руке зуб выглядел почти как кинжал.

Воины не спешили приблизиться ко мне, так как склон был скользким после нашего падения, но кто-то вырвался вперед. Я увидел его косой глаз и узнал Джорка, отца Фида. Тогда я взбежал по склону ему навстречу.

Я двигался стремительно, чтобы не поскользнуться, и с размаху вонзил зуб-монстр Дистика в его шею в том месте, где была артерия. Кровь брызнула на нас обоих фонтаном; он качнулся со сдавленным криком и повалился, увлекая за собой мое оружие. В этот момент что-то во мне произошло, как будто разорвалась прочная ткань. В моей голове вспыхнул белый свет. Как будто какой-то голос пел мне: «Зверь выпущен из клетки».

Я поравнялся с последними двумя воинами. Я едва заметил, кто они такие. Тот, что был слева, сделал выпад и порезы мне бок, и тут же я присел, схватил его и рывком поднял в вихре крови, снега и плащей, держа его над головой на вытянутых руках, как подношение небу.

Он был крупным мужчиной, а я всего лишь мальчик. Я всегда был высоким, хорошо развитым и очень крепким, однако не отдавал себе отчета в своей силе, как и они. Мне не составляло труда держать его высоко, брыкающегося и вопящего, развернувшись, я бросил его во второго и наблюдал, как они полетели вниз, туда, где лежал Дистик.

Я намеревался последовать за ними и, возможно, убить их же ножами, но белый свет в моей голове погас так же внезапно, как зажегся. Я стоял там в угрюмом оцепенении, приходя в себя после боя. И когда я поднял глаза и посмотрел в сторону склона горы, я убедился, что на этот раз никто не приближается.

Воины затихли, и поделом им.

Сил предусмотрительно слился с тенями, но Эттук остался у огня, где я видел его в последний раз, и лицо его было зеленовато-белым, хотя он усмехался, когда спрыгнул вниз и направился ко мне.

– Я прошел испытание, мой вождь? – громко, чтобы все слышали, обратился я к нему.

Эттук обернулся на ходу к мужчинам, взмахнув руками.

– Он доказал, что он воин? – закричал он. – Да, прошел. Больший герой, чем любой из моих бойцов, этот мой сын Тувек.

Воины затопали ногами и застучали копьями по скалистой горе под палаткой, чтобы показать свое одобрение и согласие, но лица их не соответствовали процедуре. Их выражение больше подходило к похоронам или к Ночи Сиххарна, когда они несли стражу против духов Черного Места.

Однако Эттук подошел ко мне и похлопал по плечу.

Я немедленно преклонил перед ним колени. Я вполне мог подыграть ему в дипломатии.

– Если я воин, сила моего оружия – на службе тебе одному, мой вождь и мой отец, – сказал я.

И он взъерошил мои волосы, как тобой отец, гордый своим любимым сыном, который делает ему честь. Мне интересно было, как он расценивает этот свой поступок демонстрируя свою любовь ко мне после того, что только что произошло. И уже не в первый раз мне захотелось иметь друга, единственного человека, которому я мог бы доверить свою спину.